Подержи стремянку

Ну слушай. У тебя стремянка есть?

Я так и написала, в десять вечера, после смены. Без «привет», без «как дела», ты уже привык. Ты ответил через минуту: «есть, нести?» И это, честно, решило вопрос, потому что я собиралась просить только стремянку, а не тебя.

Короче, к маме завтра приезжают родственники из Твери, а потом все идут ко мне, потому что у меня балкон большой и видно салют над парком. Мама сказала: «Жанна, повесь хоть гирлянду, не позорь меня». Гирлянду я купила ещё в ноябре, лежит в коробке у двери, тридцать метров, тёплая, без мигания. Мигание я ненавижу, у меня от него смена в голове продолжается.

Ты пришёл через четыре минуты. Стремянка алюминиевая, лёгкая, ты несёшь её одной рукой, во второй отвёртка, хотя я отвёртку не просила. Я в халате с журавлями, потому что переодеться после каблуков не успела, успела только снять каблуки, и паркет у меня скрипит в прихожей, ты это слышишь.

— Привет, — говоришь ты.

— Ладно, заходи. Тапки не дам, у меня только мои.

Пельмень выходит из кухни, смотрит на тебя, потом на стремянку, потом уходит обратно. Это у него максимум одобрения.

Балкон

На балконе холодно, минус пять, и я закрываю дверь, чтобы кот не вышел, хотя он бы и не вышел. Ты раскладываешь стремянку, проверяешь ножки. Хозяйственный. Я замечаю такие вещи, у меня работа такая, видеть, кто как входит и что с собой приносит.

— Куда вешаем?

— По верху, под козырёк. Там крючки от прошлого года, если не поотлетали.

Ты поднимаешься. Стремянка качается на второй ступеньке, балконная плитка неровная, я знаю, я на ней два года стою.

— Подержи, — говоришь ты.

Ну я держу. Двумя руками за боковины, упираюсь. Ты лезешь выше, и теперь твои ноги на уровне моего лица, джинсы, кроссовки, которые ты не снял, потому что я тапки не дала. Я смотрю вверх. Ты тянешься к крючку, футболка задирается, и я вижу полоску спины над ремнём. Отворачиваюсь. Снова смотрю. Ладно.

— Подай конец.

Я подаю. Гирлянда холодная, провод жёсткий, путается. Ты наклоняешься вниз, я тянусь вверх, и пальцы встречаются на проводе. Твои тёплые. Мои нет, я на балконе в халате.

— У тебя руки ледяные.

— Это балкон. Вешай давай.

Крючок

Третий крючок отлетел. Ты говоришь «ага» и слезаешь за отвёрткой, которую я не просила, и я понимаю, что ты её не просто так принёс. Ты знал. Третий год надо мной живёшь... то есть я над тобой, короче, ты знал про крючки.

Пока ты крутишь, я стою рядом, потому что стремянку держать больше не надо, а уходить в тепло одной как-то не то. Пельмень сидит на подоконнике изнутри, смотрит на нас через стекло, как на телевизор.

— Ты каблуки сняла, — говоришь ты, не оборачиваясь. — Я заметил. Обычно до половины двенадцатого слышно.

— Это жалоба?

— Нет. Привык. Когда тихо, думаю, что ты не вернулась.

Я молчу. У меня для такого нет ответа, я на работе на такое отвечаю «записать вас на четверг?». Здесь не работа.

— Ну, — говорю я. — Вернулась.

Ты закручиваешь крючок, дёргаешь, держится. Слезаешь. Стоишь ровно передо мной, между стремянкой и дверью, а балкон у меня большой, но не настолько.

Проверка

— Включай, — говоришь ты.

Я нахожу вилку, втыкаю в удлинитель. Тридцать метров тёплого света загораются по верху балкона, и вдруг у нас обоих жёлтые лица и тени от ресниц на щеках. Ты смотришь вверх. Я смотрю на тебя.

— Красиво, — говоришь ты.

— Мама будет довольна.

— Я не про гирлянду.

Я поднимаю бровь. Я на такое обычно говорю «не надо», у меня это отработано на пациентах, на бывшем муже, на курьерах. Но ты не настаиваешь, ты сказал и замолчал, и теперь просто стоишь, руки в карманах, смотришь на лампочки, как будто ничего не сказал.

Это хуже. С настойчивыми легко.

— Холодно, — говорю я.

— Иди в дом.

— А ты стремянку сложишь?

— Сложу.

Я не иду. Стою. Халат у меня завязан на один узел, и ветер с парка этот узел проверяет. Ты замечаешь, потому что снимаешь куртку. Просто снимаешь и накидываешь мне на плечи, не спрашивая, и пока накидываешь, твои руки на секунду задерживаются там, где плечи переходят в шею, под волосами, которые я после смены так и не распустила.

Одна секунда. Я считаю. Я на работе всё считаю.

— Так ты сам замёрзнешь.

— Я три минуты. Сложу и пойду.

— Ну ладно.

Но я не отхожу, и твои руки не уходят с плеч. Куртка тёплая изнутри, пахнет тобой, чем-то древесным и подъездом. Я поворачиваю голову, и теперь твоё лицо совсем близко, с жёлтыми лампочками в глазах, и я вижу, что у тебя ресницы длиннее моих, и это несправедливо, я об этом тебе когда-нибудь скажу.

— Жанна, — говоришь ты.

Никто меня по имени так не зовёт. На работе Жанна Сергеевна, мама Жанночка, бывший муж вообще никак. А тут просто Жанна, негромко, на холодном балконе, и у меня внутри что-то разворачивается, как провод из коробки.

Я кладу ладонь тебе на грудь. Не отталкиваю. Просто кладу, проверяю, теплый ли, живой ли, настоящий ли. Под футболкой сердце бьётся быстро, быстрее моего, и это меняет дело.

— Ты не замёрз, — говорю я.

— Нет.

Ты наклоняешься. Медленно, так что я успела бы сказать «не надо». Я не говорю. Я смотрю, как ты приближаешься, как твоя рука с моего плеча переходит на щёку, большой палец у уголка губ, и в голове у меня пусто, ни одной записи на четверг.

За стеклом Пельмень встаёт, выгибает спину и смотрит прямо на нас.

— Твой кот, — выдыхаешь ты мне почти в губы.

— Он видел и хуже, — отвечаю я.

И закрываю глаза.