До четверга

Отец в рейсе до четверга. Сегодня понедельник.

Я написала это на листке и прилепила магнитом к холодильнику, под расписание: «чт — Витя возвращается, купить мясо». Не для тебя. Для себя. Когда в доме трое, я не пишу, кто когда возвращается. Когда двое, пишу.

Ты пришёл в семь, я уже сварила кофе в турке и поставила вторую чашку. Не для тебя. Она всегда стоит. Ты это знаешь, но взгляд твой всё равно каждый вечер цепляется за неё, как за вопрос.

— Будешь?

— Буду.

Ты сел. Я налила. Мы молчали, как обычно. Я умею молчать с людьми, у меня работа такая: цифры не любят разговоров.

Потом я сказала то, что собиралась сказать с субботы.

— Мне нужно передвинуть шкаф. В спальне. Он стоит у окна, зимой от него холодом тянет, я хочу к стене. Одна не справлюсь.

— Сейчас?

— Как хочешь. Я до десяти.

Ты допил кофе и встал. Я поняла, что сейчас.

Шкаф

Я готовилась к этому шкафу с субботы. Измерила, записала, нарисовала на листке, куда встанет, прикинула, что ковёр придётся сдвинуть, а розетку за ним я потеряю. Так я делаю всё: сначала на бумаге, потом руками. Отец смеётся, что я и отпуск так планирую. Отец не знает, что отпуск я планирую, чтобы в нём не думать.

Шкаф отцовский, дубовый, из первой квартиры. Тяжёлый так, что четыре года стоит, где поставили грузчики. Я вынула вещи заранее, они лежат на кровати стопками: мои блузки, его рубашки, мой халат цвета пыльной розы сверху, я его не убрала, не подумала.

Ты посмотрел на кровать и отвёл глаза. Я заметила. В этом доме я замечаю каждую мелочь, иначе он давно бы развалился.

— Берись за свой край. Я за свой. На счёт три приподнимаем и идём.

— Регина, ты не поднимешь.

— Поднимала и не такое. Три.

Поднимаем. Он тяжёлый, у меня сразу напрягаются руки и спина, и я вижу, как ты смотришь, готовый подхватить. Не надо. Идём. Шаг, шаг, угол задевает плинтус, ты говоришь «стой», я останавливаюсь, ты обходишь, оказываешься рядом со мной, с моей стороны, и берёшь тот же край, что держу я.

Теперь мы несём одну сторону вместе. Твои руки рядом с моими на дереве. Твоё плечо у моего. Я чувствую, как ты дышишь: ровно, глубоко. Отец дышит иначе, с присвистом, я это знаю так же точно, как таблицу умножения.

Доносим. Ставим. Ты отпускаешь первым, я секундой позже.

Пыль

За шкафом четыре года пыли, и на полу тёмный прямоугольник, где паркет не выгорел. Я иду за тряпкой, ты говоришь «я сам», я говорю «ладно», потому что спина всё-таки.

Присаживаюсь на угол кровати, у стопки рубашек. Снимаю резинку, волосы падают, седая прядь у виска путается с остальными. Я её не закрашиваю. Отец однажды сказал, что надо бы. Я тогда ничего не ответила и покрасила вместо этого стены на кухне.

Ты протираешь пол, стоя на одном колене. Футболка на спине потемнела от пота. Я смотрю, потому что больше смотреть некуда.

— Ты похож на него, — говорю я. — Когда работаешь руками. Он тоже так наклоняется.

Ты замираешь на секунду. Потом продолжаешь.

— Это плохо?

— Это факт.

— А когда не работаю руками?

Я думаю.

— Не похож.

Ты поворачиваешься, всё ещё на колене, смотришь на меня снизу. У тебя на щеке пыльная полоса. Я должна сказать «у тебя на щеке». Я не говорю. Я встаю, подхожу и стираю её большим пальцем сама.

Кожа у тебя горячая. Щетина. Ты не двигаешься, только взгляд идёт за моей рукой и потом поднимается ко мне.

Я убираю руку.

— Всё. Чисто.

Стена

Шкаф теперь у стены, и комната другая. Свет из окна ложится на кровать целиком, на стопки вещей, на мой халат. Я начинаю раскладывать: его рубашки на левую полку, мои блузки на правую, как было.

Ты берёшь рубашки и подаёшь мне по одной. Молча. Я беру. Руки встречаются на каждой второй. Я не отодвигаюсь, потому что отодвигаться, когда делаешь дело, глупо.

Последняя рубашка. Я вешаю её на плечики, закрываю дверцу, и дверца, которая четыре года открывалась сама, остаётся закрытой. Стена держит. Стоило просто передвинуть.

Поворачиваюсь. Ты стоишь ближе, чем нужно для подачи рубашек. Между нами стопка моих блузок на кровати, и всё.

— Спасибо, — говорю я.

— Регина.

— Что.

— Ты сказала «до десяти». Сейчас полдесятого.

— Я помню, который час.

Ты протягиваешь руку и убираешь мне за ухо седую прядь. Не всю, одну, ту, что лезла в глаза с самого шкафа. Пальцы касаются виска и уходят. Короткое движение, как отметить галочку в списке.

Я не отшатываюсь. Я стою и смотрю на тебя, и внутри у меня все четыре года этого дома складываются в одну цифру, которая мне не нравится, потому что я знаю, что она верная.

— Не надо, — говорю я. Ровно. Как говорю курьерам, которые звонят после восьми.

— Ладно, — отвечаешь ты. И не отходишь.

Я тоже не отхожу.

Это мой дом. Моё расписание. Моя вторая чашка на столе, которая всегда стоит, и я никогда не говорила, для кого. Я решаю сама, когда и насколько, и я это тебе сейчас докажу тем, что первая не сдвинусь.

Я не двигаюсь целую минуту. Слышно, как на кухне тикает таймер духовки, который я забыла выключить.

А потом я кладу ладонь тебе на грудь, туда, где пыльная футболка, и не отталкиваю. Просто держу. Чувствую, как под ладонью стучит быстро и неровно, как у человека, который не умеет считать до трёх.

— До четверга, — говорю я тихо, и сама не понимаю, предупреждение это или срок.

Ты накрываешь мою руку своей.

Таймер на кухне звенит.

Я не иду его выключать.