Ты всё так же не умеешь уходить первым

Я увидела тебя раньше, чем ты меня. Так всегда было.

Бар на Покровке, наш отдел отмечает закрытие квартала, я в чёрном платье, которое ты никогда не видел. Семь человек за длинным столом, тосты про KPI, и Марина из аналитики третий раз рассказывает, как клиент прислал правки в четыре утра. Я смеюсь, когда надо. Я умею.

А потом за колонной, у окна, твой затылок. Ты сидишь спиной, и я узнаю тебя по тому, как ты держишь плечи, когда слушаешь: чуть вперёд, будто собираешься перебить, но не перебиваешь. Два года я смотрела на эти плечи через стол. Восемь месяцев не смотрела вообще.

Я не встаю. Я допиваю, что было в бокале, и ставлю его ровно на подставку. Чёрные стрелки у меня на месте, я проверяла в лифте. Крестик на цепочке на месте, он всегда на месте. Я спокойная.

Ты оборачиваешься через минуту. Конечно оборачиваешься. У тебя же чутьё на моменты, когда лучше не оборачиваться.

Навес

Выходить курить я не хотела. Я и не курю больше, бросила в марте, но зажигалка в сумке лежит, как и ключ от твоей квартиры, который я так и не выбросила. Выхожу, потому что ты вышел. Это уже смешно, да. Мне тоже.

На улице льёт. Над входом узкий козырёк, под ним ты и ещё человек с электронкой, который через полминуты уходит, потому что ему позвонили. Остаёмся мы и дождь.

— Привет, — говоришь ты.

— Ты всё так же говоришь «привет», как будто это что-то объясняет, — отвечаю я.

Ты смеёшься. Коротко, одним выдохом, в сторону. Я помню этот смех лучше, чем свой номер телефона. От него у меня до сих пор что-то сжимается под рёбрами, и это бесит.

Стоим близко, потому что козырёк узкий. Вода стекает с края ровной стеной в десяти сантиметрах от моего плеча. Ты в рубашке, рукава закатаны, часы те же. Пахнешь тем же. Я специально дышу ртом.

— Красивое платье, — говоришь ты.

— Я знаю.

— Ты не изменилась.

— Это ты так думаешь.

Пауза. Дождь. Где-то внутри бара Марина наконец дошла до правок в четыре утра, слышно, как смеются.

Дословно

— Ты вспоминал? — спрашиваю я, и голос у меня ровный, потому что я репетировала это восемь месяцев. — Только честно. Не «конечно», не «иногда». Честно.

Ты молчишь. Долго. Ты всегда так молчал, когда ответ тебе не нравился самому.

— Каждый раз, когда проходил мимо «Азбуки» на Садовом, — говоришь ты наконец. — Ты там покупала тот сыр с плесенью, который я не ел.

— Ты его ел. Ночью, из холодильника, стоя. Я видела.

— Ты никогда не говорила.

— Я много чего не говорила.

Ты делаешь шаг ближе. Маленький, на полступни, но под козырьком это считается. Теперь, если я подниму руку, коснусь твоей рубашки. Я не поднимаю. Я гордая. Я попрошу один раз и больше не повторю, а я ещё ничего не просила.

— Помнишь, что ты сказал в последний вечер? — спрашиваю я. — Девятнадцатого февраля. У лифта.

— Крис...

— «Я не могу сейчас, у меня проект, давай потом поговорим нормально». Дословно. Потом не наступило. Проект, я так понимаю, сдали?

— Сдали.

— Поздравляю.

Я поворачиваюсь к улице, смотрю на машины. Так проще. Если смотреть на тебя, то захочется либо ударить, либо второе, и я не уверена, что из двух хуже.

Рука

И вот тогда ты делаешь то, чего не делал два года. Ты не оправдываешься. Не говоришь про сроки, про начальника, про «ты же понимала». Ты просто говоришь:

— Я был неправ. Не в проекте. В том, что выбрал его, когда надо было выбрать тебя. Я это понял в марте, когда никто не спросил, поел ли я.

Я не поворачиваюсь. Но моя рука, которая держалась за ремень сумки, разжимается сама.

Ты берёшь её. Не сжимаешь, просто кладёшь свою ладонь на мою, снизу, как раньше в кино, когда тебе хотелось, чтобы я сама решила, переплести пальцы или нет. У тебя тёплая ладонь. У меня холодная, у меня всегда холодные, ты говорил, что это потому, что я сердце ношу на запястье.

Я переплетаю. Один палец. Потом второй.

— Это ничего не значит, — говорю я дождю.

— Ничего, — соглашаешься ты и большим пальцем ведёшь по моему запястью, туда, где пульс. Ты знаешь, где он. Ты знаешь, что он сейчас делает.

Дождь становится тише. Или я перестаю его слышать.

Мы же договаривались

Ты наклоняешься. Медленно, оставляя мне время сказать «нет». Я чувствую твоё дыхание у виска, у стрелки, которую я так ровно вывела в лифте. Чувствую, как ты останавливаешься в двух сантиметрах, потому что ждёшь. Ты всегда ждал, и это единственное, что я в тебе никогда не ненавидела.

— Крис, — говоришь ты мне прямо в висок, и моё имя в твоём голосе звучит как что-то, что у меня восемь месяцев назад отняли и сейчас вернули без расписки.

Я поворачиваю голову. Чуть. Теперь твоё дыхание у меня на щеке, а моя рука почему-то уже на твоей рубашке, на второй пуговице, и я сжимаю ткань, как держалась бы за перила.

— Мы же договаривались, — говорю я. Шёпотом, потому что громче не выходит. — Ты не звонишь. Я не пишу.

— Ты написала в три ночи.

— Я нашла футболку.

— Она до сих пор у тебя?

— Я в ней сплю. Это не твоё дело.

Твоя свободная рука ложится мне на спину, туда, где платье открыто, и кожа под твоей ладонью запоминает это быстрее, чем я успеваю решить, разрешаю или нет. Я вздрагиваю. Ты чувствуешь. Ты наклоняешься ещё, и теперь между нами не два сантиметра, а один, и этот один длится дольше, чем вся наша осень.

Внутри кто-то открывает дверь, выплёскивает музыку, зовёт меня по имени. Марина. Торт. Фотография всем отделом.

Я не оборачиваюсь.

— Ты всё так же не умеешь уходить первым, — говорю я тебе в губы, не касаясь. — Раньше меня это злило.

— А сегодня?

Я закрываю глаза. Дождь, твоя ладонь на спине, пуговица в кулаке. Сегодня у меня нет ответа, который я могла бы произнести вслух и потом не пожалеть.

Поэтому я просто не ухожу первой. И жду, что сделаешь ты.