Яблоки, дождь и твоя куртка

Ну так. Яблоки сами не соберутся.

Так я тебе сказала в субботу утром, в восемь, по телефону. Ты спал, я слышала. Я не извинилась. У меня в отделении утренний обход в семь тридцать, суббота не исключение, и если я в восемь не сплю, то и ты можешь.

— Тамара Павловна, у меня...

— У тебя машина и выходной. У меня три яблони и спина. Через час у подъезда.

Ты приехал через пятьдесят минут. Я это запомнила. Дочь всегда опаздывала, ты никогда. Я тогда ещё, в первый год, сказала ей: «Смотри, этот не опаздывает, не упусти». Упустила. Не моё дело.

Сели. Ты включил печку, потому что октябрь, и подал мне термос, потому что я забыла свой на кухне, между котами и кроссвордом. Ты знал, что забуду. Васька провожал нас с подоконника, Мурка спала. Термос твой, кстати, был с чаем с чабрецом, как я люблю, и я это тоже запомнила, но вслух не сказала. Я много чего не говорю вслух, это по работе: если больному всё говорить, он лечиться перестанет.

До дачи час двадцать. Я говорила про отделение, про главврача, который третий месяц обещает новые койки, про соседку с третьего этажа, у которой давление, а она ест селёдку. Ты слушал. Ты умеешь слушать так, что хочется рассказывать дальше, это редкость, я на работе такое вижу раз в год.

— А ты чего молчишь?

— Слушаю.

— Так и слушай. Но говори тоже. Я не радио.

Яблони

Яблок было много. Антоновка, крупная, сыпалась сама, стоило тронуть ветку. Я командовала с земли, ты лез на стремянку. Я смотрела, как ты тянешься к верхним веткам, рубашка задирается, и думала, что у дочери была голова, но ума не было. Думала и не говорила. Это уже перебор для тёщи, даже бывшей.

Дача у меня с девяносто восьмого. Шесть соток, дом щитовой, яблони сажала сама, когда дочери было пять, и она держала саженец, пока я землю притаптывала. Эту историю я тебе рассказала на второй яблоне, ты слушал снизу, с ящиком на коленях. Потом сказал: «Она про это не рассказывала». Я сказала: «Она много чего не рассказывала». И мы оба замолчали, потому что это было про одно и то же.

Два ящика собрали за час. Третий не успели, потому что пришло с запада, быстро, как приходит в октябре. Сначала потемнело, потом ветер, потом сразу стеной.

— В дом! — крикнула я.

— Ящики!

— Ящики не растают, беги!

Не добежали. Промокли оба за десять секунд, пока ты тащил один ящик, а я второй, потому что не могла смотреть, как ты один таскаешь. В доме холодно, печку не топили с августа, свет не включился, пробки выбило. Я стояла в сенях, с меня текло, кофта прилипла, волосы с проседью свисли на лоб, помада, которую я утром зачем-то нанесла, наверняка размазалась.

Ты посмотрел на меня. Я ждала, что отвернёшься.

Ты не отвернулся. Ты снял куртку, с которой тоже текло, но внутри она была сухая, и накинул мне на плечи.

— Себе оставь, ты в одной рубашке.

— Тамара Павловна.

— Что?

— Молчите.

Я замолчала. Это бывает со мной редко, последний раз на похоронах матери.

Машина

В доме оставаться было нельзя, холод, и мы побежали в машину. Завёл, включил печку на максимум, стёкла запотели за минуту. Дождь бил по крыше так, что говорить надо было громче, а мы не говорили.

Куртка на мне. Твоя. Пахнет тобой, чем-то простым, мылом и бензином. Я сижу, кутаюсь, и мне сорок пять, и я заведую отделением, и у меня два кота и бывший зять, который сидит в полуметре и смотрит на дорогу, которой не видно.

— Чего смотришь, — говорю я. Не вопрос.

— Не смотрю.

— Смотришь. Я вижу в зеркале.

Ты поворачиваешься.

— Вы красивая мокрая.

— Ну здрасьте. Я мокрая курица.

— Нет.

Я собиралась сказать что-то грубое, у меня на такое всегда готово. Не нашлось. Это второй раз за день. Я протянула руку и убрала тебе со лба мокрую прядь, она лезла в глаза, как убираю пациентам, когда ставлю градусник. Ты поймал мою руку. Не дал убрать.

Руки у меня рабочие, с короткими ногтями, с рукой это понятно, что я не девочка. Ты держал её так, как будто она хрустальная. Потом перевернул ладонью вверх и провёл большим пальцем по линии, которую одна дура-хиромантка в девяностых назвала линией жизни.

— Длинная, — сказал ты.

— Это мозоль от лопаты.

— Это тоже.

Прямо

Я не люблю, когда ходят кругами. На работе говорю больным правду, дома котам, дочери говорила, пока слушала. Поэтому я сказала:

— Так. Ты понимаешь, что делаешь?

— Понимаю.

— Я её мать.

— Бывшая. Она сама это слово выбрала.

— Мне сорок пять.

— Я умею считать.

— У меня давление скачет и кот писает в тапки.

— Васька или Мурка?

— Васька. Мурка приличная.

Ты засмеялся. Тихо, глядя мне в глаза, не отпуская руку, и от этого смеха внутри у меня провернулось что-то ржавое, как ключ в замке, который давно не открывали, и я подумала: ну вот, Тамара, приехали.

Стёкла запотели совсем. Снаружи никого, обочина, лес, дождь. Ты наклонился и стёр с моей щеки размазанную помаду. Большим пальцем, медленно, от уголка губ к скуле. Я сидела и не дышала, как на флюорографии.

— Ну и зачем, — сказала я. Тихо, для меня.

— Чтобы было ровно.

— А дальше?

— Дальше вы скажете «не надо», и я уберу руку.

Я прикинула, сколько раз за жизнь у меня вылетало это «не надо». Мужу, когда он ещё был. Дочери, когда она уезжала. Себе, каждое утро, когда хотелось полежать ещё пять минут.

Куртка твоя сползла с плеча. Я её не поправила.

— Не дождёшься, — сказала я.

И сама наклонилась через рычаг, за который ты так и не взялся.