Шестигранник и один свободный вечер

Детей увезли в лагерь в восемь утра. Родители улетели в десять. К одиннадцати я уже вымыла пол, разложила по местам всё, что можно разложить, и села на кухне с дневником.

Страница на сегодня пустая. Впервые за год.

Я посидела над ней минут десять. Потом написала: «собрать стеллаж». Коробка стоит в детской с прошлой недели, хозяйка заказала и сказала «ну вы разберётесь, Оксана», и улетела. Я разберусь. Я всегда разбираюсь.

Коробка весит как я. Инструкция на четырёх языках, ни одного русского. Шестьдесят четыре шурупа, восемь уголков, двенадцать досок и шестигранник, который к концу первой полки стирает ладонь до красного.

В половине второго я сдалась. Не стеллажу. Своей гордости. Я написала тебе.

Ты сосед из дома напротив, я тебя знаю по кафе внизу, где ты садишься у окна, а я напротив, когда у меня двадцать минут между школой и кружком. Ты один раз передал мне салфетку, когда я опрокинула стакан. Мы разговаривали, может, четыре раза, и один из них про погоду.

«У тебя есть шуруповёрт?»

«Есть. Нести?»

«Если не занят.»

«Не занят.»

Детская

Ты пришёл в джинсах и серой футболке, с шуруповёртом в одной руке и пакетом в другой. В пакете было два кофе. Я на тебя посмотрела.

— Ты всегда с собой ещё кофе носишь?

— Внизу брал. Подумал, тебе тоже.

— Я не люблю, когда думают за меня.

— Понял. Тогда это мой второй кофе.

Я взяла его. Он был с молоком, без сахара, как я беру в кафе. Ты запомнил. Я записала это куда-то внутрь, где у меня лежит всё, что про меня замечают, таких записей немного.

Детская чужая, но я знаю её лучше своей комнаты. Где скрипит пол, где у Матвея под кроватью живёт «секретная» коробка с фантиками, где Соня спрятала дневник за батареей. Ты всего этого не знаешь и стоишь посреди ковра с машинками, как великан.

— Садись на пол. Тут иначе нельзя.

Сели. Разложили доски. Ты взял инструкцию, посмотрел на неё секунды три и отложил.

— Тут понятно без неё.

— Мне непонятно.

— Я покажу.

Уголки

Ты показал. Ты держал доску, я вставляла уголок, ты закручивал. Шуруповёрт жужжал коротко, по-деловому, за полминуты сделал больше, чем я за час. Я не люблю, когда моё время считают дешёвым, но тут я сама позвала.

Третий уголок. Доска длинная, держать надо с двух концов. Я взяла свой конец, ты свой, и пока ты тянулся к шурупу, доска пошла вниз, и ты, не глядя, положил ладонь поверх моей руки, чтобы прижать её к доске. Так, как делают с детьми, когда учишь держать ножницы.

Ладонь у тебя сухая, тёплая, большая. Мои пальцы под ней поместились все.

Ты закрутил шуруп. Руку не убрал.

— Ещё, — сказала я. — Следующий.

Ты убрал. Взял следующий. Я сидела и чувствовала на тыльной стороне кисти, где ты держал, тепло, которое не проходило дольше, чем положено теплу.

Полка встала. Потом вторая. Ты работал молча, я подавала, мы быстро поняли друг друга без слов, как будто уже собирали. На пятой полке ты сказал:

— Ты всё время смотришь на часы.

— Привычка. Обычно у меня в это время полдник.

— А сегодня?

— Сегодня ничего.

— И как?

Я подумала.

— Тихо. Непривычно. Как будто я что-то забыла.

Верхняя

Стеллаж высокий, под потолок. Последнюю полку снизу не поставить, нужна табуретка. Я встала на неё, ты подал доску, я приложила, а шуруп надо было закрутить с внутренней стороны, куда с табуретки я не дотягивалась.

— Давай я.

— Ты не влезешь.

— Тогда держи, я снизу.

Ты встал за мной. Поднял шуруповёрт над моей головой, и чтобы достать, ему пришлось встать так, что его грудь оказалась у моей спины, а рука, которой он придерживал доску, прошла у меня под рукой и легла на полку рядом с моей ладонью.

Я перестала дышать. Это я заметила по тому, что перестала слышать шуруповёрт.

Он жужжал где-то над макушкой, у меня дрожали волосы от этого жужжания, выбившиеся из хвоста. Твоё дыхание я чувствовала на затылке, ровное, спокойное, как будто ты просто закручиваешь шуруп. Ты просто закручивал шуруп.

Закрутил. Шуруповёрт замолчал. Ты не отошёл.

— Готово, — сказал ты негромко, прямо над ухом.

— Угу.

Я стояла на табуретке, держалась за полку, которую больше не надо было держать. Ты стоял сзади, и твоя рука всё ещё лежала рядом с моей, и ты медленно, так, чтобы я могла отодвинуться, положил её поверх. Как на третьем уголке. Только теперь никакой доски под ней не было, только моя кисть, пальцы, тёплое дерево.

— Оксана.

Ты впервые сказал моё имя. Не «девушка», не «простите», как в кафе с салфеткой. Просто имя, тихо, в затылок.

Я повернулась. На табуретке я стала чуть выше тебя, и твоё лицо оказалось внизу, снизу вверх, глаза в глаза. Я видела, что ты не торопишься. Ты ждал. Ты из тех, кто ждёт, я поняла это ещё по салфетке.

Я положила руки тебе на плечи. Чтобы не упасть с табуретки. Так я сказала себе.

— Это чужая квартира, — сказала я.

— Я знаю.

— Я тут работаю.

— Я знаю.

— Сегодня нет.

Ты поднял руки и взял меня за талию, чтобы снять с табуретки. Поднял легко, как Соню, и поставил на ковёр, и не отпустил, и мы стояли так, посреди машинок, под новым стеллажом, который пахнет опилками, твои руки у меня на талии, мои на твоих плечах, и дневник на кухне с одной строчкой на весь день.

Я посмотрела на часы на стене. Не по привычке. Чтобы запомнить.

Девятнадцать сорок. Полдника сегодня не будет.

Я встала на носки.