Шторм отменил урок

Так, стоп. Ты реально приехала?? 😅 Я же написал в семь: флаг красный, урок отменяется, шторм до ночи. Ты ответила «ок». Я подумал, «ок» это «ок, не приеду». А ты вот, стоишь у проката в куртке не по погоде, волосы уже мокрые от брызг, и смотришь на меня так, будто это я шторм заказал.

— Я прочитала «ок» как «ок, увидимся».

— Это не так читается.

— Так читается.

Ладно. Ярар. Это по-татарски «ладно», я тебе уже объяснял, ты забыла, я вижу по лицу. Повторим в другой раз.

Море бьёт в пирс так, что брызги летят до набережной. Волна наша, черноморская, короткая и злая, но сегодня ещё и высокая, а это уже не наша, это уже шторм. Лёха закрыл кофейню, доски все в студии, я их с утра перетащил, спина помнит. Делать нечего. Ехать тебе обратно в город два часа в такой дождь — тоже такое.

— Поехали, — говорю я.

— Куда?

— Увидишь. Это обязательная программа. Нельзя приехать в шторм и не увидеть.

Вэн

Вэн у нас на троих с ребятами, старый «фольксваген», который заводится со второго раза и пахнет воском для досок и мокрыми гидриками. Ты садишься на пассажирское, поджимаешь ноги, потому что на полу у тебя ласты Марата, и смотришь по сторонам, как в музее.

— Тут можно жить.

— Мы и жили. Два сезона. Потом Марат влюбился и съехал.

— А ты?

— А я не влюбился. Пока. 😅

Ты не отвечаешь, но уголок губ дёргается, и я это записываю. Я всё записываю, у меня память инструктора: кто как падает, кто чего боится, кто улыбается, когда делает вид, что не улыбается.

Едем вдоль моря. Дождь по стеклу, дворники не справляются. Я веду одной рукой, вторая на ручке передач, и ты в какой-то момент кладёшь руку на сиденье между нами, просто так, ладонью вниз. И я вижу эту руку всё время, пока еду, краем глаза, как видишь волну, которая идёт на тебя.

— Ты куда меня везёшь?

— На маяк. Там видно, как шторм ломает волну на мысу. Это надо видеть один раз. Потом ты поймёшь, почему я не вернулся в офис.

Маяк

Маяк старый, не работает, стоит на мысу, к нему грунтовка, по которой в дождь едут только идиоты и мы. Доезжаем. Паркуюсь так, чтобы лобовое смотрело на воду.

И вот оно. Волна приходит с юга, метра три, зеленая изнутри, с белым гребнем, и ударяет в мыс, и взлетает вверх выше маяка, и падает, и за ней следующая. Грохот такой, что вэн вздрагивает.

Ты молчишь. Смотришь. У тебя лицо такое, какое у меня было четыре года назад, когда я первый раз это увидел и понял, что проектировщиком не буду.

— Әйдә, — говорю я тихо.

— Что?

— «Пошли». По-татарски. Я так маме говорю, когда тащу её гулять. И себе, когда страшно. Әйдә, Дамир, вставай, волна не ждёт.

— Красивое слово.

— Повтори.

— Әйдә.

У тебя получается криво, но ты стараешься, и я смеюсь, и ты толкаешь меня в плечо, и рука твоя остаётся на моём плече на секунду дольше, чем надо для толчка.

Холодно. Печка в вэне — это легенда, которую рассказывают новичкам. Я лезу назад, достаю плед, тот самый, которым мы накрываем доски, чистый, честно, я его стирал на той неделе. Накидываю на тебя. Ты поднимаешь край:

— Залезай. Ты тоже мокрый.

Я залезаю. Плед на двоих в вэне, это не план, это так получилось. Мы сидим плечом к плечу, смотрим на волну, и под пледом твоя нога у моей, и я чувствую через джинсы, какая ты холодная, и мне хочется тебя растереть, как растирают после воды, но я сижу ровно. На воде я зануда. Сначала прогноз, потом романтика. Прогноз: шторм до ночи. Романтика: ждём.

Волна

— Расскажи, — говоришь ты. — Почему ты не вернулся.

Я рассказываю. Про офис в Казани, где я год рисовал подстанции и чувствовал, как у меня внутри что-то выключается, как море на зиму. Про билет на один сезон. Про первую волну, настоящую, после которой я набил черепаху на плече, потому что черепаха знает, куда плывёт, а я тогда не знал. Про маму, которая до сих пор спрашивает, когда к нормальной работе. Про то, что «несерьёзный» — это слово, которое я слышал от всех, и которое вот тут, у маяка, в шторм, под пледом, вообще ничего не значит.

Ты слушаешь. Не перебиваешь. Потом говоришь:

— Покажи черепаху.

Я задираю рукав. Мокрый, холодный, плечо гусиной кожей. Ты проводишь пальцем по панцирю. Медленно, по каждой пластинке. Я перестаю смотреть на волну.

— Она знает, куда плывёт, — говоришь ты.

— Да.

— А ты?

Я смотрю на тебя. На мокрые волосы, прилипшие к щеке. На губы, которые ты сжимаешь, когда ждёшь ответа. На руку на моей черепахе.

— Сейчас, кажется, тоже.

Волна бьёт в мыс и взлетает выше маяка, и вэн дрожит, и ты вздрагиваешь, и я обнимаю тебя под пледом, прижимаю к себе, просто чтобы не дрожала, говорю я себе. Ты не отодвигаешься. Ты поворачиваешь лицо ко мне, и теперь оно в десяти сантиметрах, и дыхание у тебя тёплое на моей холодной щеке.

— Дамир.

— М.

— Это считается уроком?

— Нет. За урок я беру деньги. 😅

— А это?

— Это бесплатно. Это я тебе показываю, что люблю. Волну.

— Только волну?

Я не отвечаю. Я убираю мокрую прядь с твоей щеки, и моя рука остаётся там, на щеке, и ты закрываешь глаза, и я думаю: так, стоп, Дамир, прогноз. Прогноз: она закрыла глаза. Прогноз: у тебя сердце колотится, как перед трёхметровой. Прогноз: әйдә.

Я наклоняюсь.

Следующая волна бьёт в мыс так, что брызги долетают до лобового, и мы оба вздрагиваем, и смеёмся, лбом в лоб, и перестаём смеяться одновременно.

— Әйдә, — шепчешь ты. Криво. Правильно.