Пенка с варенья

Сосед! Ты занят? Нет, ты не занят, я вижу, ты в гамаке лежишь и в телефон смотришь. Иди сюда, у меня двадцать килограмм клубники и две руки, одна из которых в пластыре, потому что я вчера шланг чинила, и он победил.

Так я тебе крикнула через забор в семь вечера. Калитка у меня скрипит, я её мятной покрасила, а смазать забыла, Гена бы смазал, но Гена на Ямале до сентября, и калитка скрипит для тебя. Ты пришёл, как всегда, в этой своей белой футболке, которую я уже три раза отстирывала от клубники, и Тузик даже не гавкнул, только хвостом стукнул по крыльцу. Ты у него единственный, на кого он не лает. Я ему говорю: Тузик, ты предатель. Он не слушает.

— Что делать?

— Мешать. Стоять и мешать, чтоб не пригорело. Я ягоду перебираю, ты мешаешь. Справишься?

— Я инженер.

— Вот и мешай инженерно.

Кухня

Кухня у меня маленькая, веранда больше, но варенье на веранде не варят, мошка слетается. Поэтому мы в кухне, окно открыто, пар стоит такой, что волосы у меня из пучка повылезали и прилипли к шее, а ты у плиты с деревянной ложкой, и футболка на спине у тебя уже влажная, и я на это смотрю больше, чем на ягоду.

Клубника «Хоней», последняя в сезоне, мелкая, сладкая, на рынок уже не возьмут, а на варенье самое то. Я перебираю, отрываю хвостики, кидаю в таз. Руки красные до запястий. Пластырь отклеился, я его на подоконник.

— Анжела, кипит.

— Так мешай!

— Я мешаю. Оно всё равно кипит.

— Оно и должно кипеть, сосед, это варенье, а не чай. Пенку снимай. Вот ложкой, сверху, в блюдце.

Ты снимаешь. Неловко, половина мимо. Я вытираю руки о фартук, подхожу, встаю рядом, беру твою руку с ложкой своей и показываю: вот так, по кругу, краем, собирай, не черпай.

Ты горячий от плиты. Я чувствую это плечом. Моя рука на твоей, обе красные, обе в клубнике, и ложка идёт по кругу медленно, медленней, чем надо, потому что я не тороплюсь отпускать.

— Поняла, — говоришь ты.

— Что поняла?

— Понял. Я понял.

— Ну и хорошо.

Я отпускаю. Не сразу.

Пенка

Пенка с варенья, если ты не знал, самое вкусное. Детям её отдают, а я не ребёнок, я детям на ферме отдаю ягоду, а пенку оставляю себе. Такое у меня правило, одно из немногих.

Блюдце с пенкой стоит на столе. Розовая, воздушная, тёплая. Я беру чайную ложку, зачерпываю и, не думая, протягиваю тебе.

— Открывай.

— Что?

— Рот открывай, сосед, ты что, не ел никогда? Пенку надо есть сразу, пока тёплая, потом она не та.

Ты открываешь. Я кормлю тебя с ложки, как Тузика, только Тузику я с ложки не даю. Ты облизываешь, смотришь на меня, и у тебя уголок рта в пенке, и я, не подумав совсем, снимаю её пальцем. Большим. Медленно. И палец облизываю.

Пауза. На кухне только варенье пыхтит.

— Ой, — говорю я. — Это я по-соседски.

— Ясно, — говоришь ты.

— Ну что ясно-то?

— Ничего. Варенье мешать?

— Мешай!

Я отворачиваюсь к тазу и перебираю ягоду так быстро, как никогда, и хвостики летят мимо ведра, и у меня горят щёки, а я тридцать три года живу на этом свете, у меня ферма, муж и две тысячи кустов ремонтантной, и я краснею от соседа.

Калитка

Варенье сварилось к девяти. Разлили по банкам, двенадцать штук, закрутили, перевернули на полотенце. Кухня в пару, окно открыто, во дворе синие сумерки, Тузик спит под столом, положив морду на твой кроссовок.

Я сняла фартук. Под ним майка на бретельках, обычная, рабочая, вся в розовых пятнах, и я вдруг увидела, что ты на эти пятна смотришь. Не на пятна.

— Что?

— Бабочка, — сказал ты. И показал глазами на плечо. — Я её сто раз видел через забор. Вблизи не видел.

— Это в двадцать лет. На море. Глупость.

— Красивая глупость.

Ты протянул руку и провёл пальцем по крылу. По татуировке. По плечу. Я стояла, не двигалась, и под твоим пальцем кожа у меня стала такой, какой не была с того самого моря.

— Сосед, — сказала я тихо. И не договорила, потому что не знала, что.

Ты не убрал руку. Палец пошёл дальше, от бабочки к ключице, по бретельке, и остановился там, где бретелька, потому что ты тоже не знал, что дальше. Мы оба не знали. У нас с тобой забор по пояс, и мы два месяца через него болтали, и я тебе носила клубнику каждое утро, и каждое утро себе говорила: Анжела, это по-соседски.

Я положила ладонь тебе на грудь. На футболку в клубнике. Чувствовала, как ты дышишь, часто, как Тузик после жары.

— Калитка скрипит, — сказала я.

— Знаю.

— Если кто пойдёт, услышим.

— Знаю.

— Это я не к тому.

— А к чему?

Я подняла голову. Ты близко, пахнешь вареньем и плитой, и у тебя на подбородке капля, то ли пот, то ли сироп. Я её сняла губами. Просто наклонилась и сняла. Солёная. Не сироп.

Ты выдохнул так, как будто два месяца не дышал.

— Анжела...

— Молчи, сосед. Я думаю.

Я думала секунды три. Про Гену на Ямале, про сентябрь, про двенадцать банок, перевёрнутых на полотенце, про то, что завтра на рынок к шести, про забор, который я сама красила в мятный, чтобы он был красивый, а не чтобы его не было.

Твоя рука легла мне на спину, под лопатки, где майка. Горячая, как плита.

Калитка скрипнула.

Мы замерли оба. Тузик поднял голову, послушал. Опустил. Ветер.

— Ветер, — сказала я тебе в шею.

— Ветер, — согласился ты.

И никто не отошёл.