Сдать ключ до полуночи

Ты последний на этаже. Я проверила: открытые двери, свет в переговорных, кофемашина. Все ушли в семь, кроме тебя, потому что в кабинете Сергея Петровича с утра не ловит сеть, а завтра в девять у него звонок с Дубаем, и если сеть не поймает, то не поймаю я.

Ты сидишь под его столом с фонариком в зубах. Я стою в дверях с планшетом и смотрю на тебя сверху вниз. Это редкость, обычно я на всех смотрю снизу: шеф под метр девяносто, партнёры тоже, а я на каблуках сто семьдесят шесть, и этого не хватает.

— Сколько ещё?

Ты вынимаешь фонарик.

— Минут сорок. Там кабель перебит, кто-то кресло катал.

— Он катает. Я говорила.

— Я никуда не спешу. А ты?

Я смотрю на часы. Двадцать три двадцать. Ключ от кабинета надо сдать охране до полуночи, иначе утром Валентин Иванович спросит, что я тут делала ночью с подрядчиком, и спросит так, что весь холл услышит.

— До полуночи, — говорю я. — Потом дверь закрывается, и ты остаёшься внутри до утра. Я не шучу.

— Тогда сядь. Стоять надо мной сорок минут — тяжело.

Я сажусь. В кресло шефа. Я никогда в него не садилась.

Туфли

Кресло большое, кожаное, с подогревом, который он не выключает даже летом. Я опускаюсь, и первые секунды просто сижу и чувствую, как болят ноги, потому что я в этих туфлях с семи утра, а вторую пару оставила под столом в приёмной.

Ты смотришь на меня из-под стола. Снизу у тебя странный ракурс: мои колени, подол юбки, туфли.

— Сними, — говоришь ты. — После одиннадцати ты не секретарь.

— С чего ты взял?

— Ты сама говорила. На прошлой неделе, когда я ставил роутер в переговорной. Сказала «после восьми я не секретарь, это правило».

Я помню. Не помню, что говорила это тебе. Я такие вещи говорю сама себе вслух, когда устала, и, видимо, ты был рядом.

Снимаю. Сначала одну, потом вторую. Ставлю ровно под стол, носками к стене, по привычке. Ты это видишь, и уголок рта у тебя дёргается.

— Что?

— Ничего. Ровно поставила.

— Я всё ровно ставлю.

— Я заметил. Ещё в первый день. Три телефона у тебя лежат по линейке.

Я это тоже записала. Внутрь, туда, где лежит список людей, которые что-то про меня заметили. Список короткий, в основном кот.

Под столом

Ты зовёшь меня через десять минут:

— Подержи фонарик. Руки заняты.

Я опускаюсь на пол. На колени, в юбке, в чужом кабинете, и мне даже не странно. Беру фонарик, лезу под стол, свечу туда, куда ты показываешь. Там кабель, скрутка, твои руки с изолентой. Руки у тебя рабочие, с царапиной на большом пальце, с коротко стриженными ногтями, и они двигаются точно, без лишних движений, я такие руки уважаю.

Под столом тесно. Твоё плечо у моего. Моё колено у твоего бедра. Свет фонарика дрожит, потому что у меня дрожит рука, потому что я стою на коленях под столом шефа, а ты пахнешь не офисом, а чем-то вроде мокрого асфальта, и это странно хорошо.

— Ровнее держи.

— Я держу.

— Дрожит.

— Я с семи утра на ногах.

Ты откладываешь изоленту. Берёшь мою руку с фонариком и направляешь её сам, своей, так, чтобы луч лёг на кабель. Держишь. Твои пальцы на моём запястье, на том месте, где у меня под браслетом часов тонкая кожа.

— Вот так, — говоришь ты.

— Угу.

Ты не отпускаешь. Продолжаешь другой рукой заматывать скрутку, а эта остаётся на моей, и мы оба делаем вид, что это для света.

Сеть

Сеть появляется в двадцать три сорок восемь. Ты вылезаешь из-под стола, я следом, волосы у меня растрепались, хвост на боку. Я его не поправляю. Я не секретарь, после одиннадцати.

Ты садишься на край стола Сергея Петровича, прямо на его бумаги. Я остаюсь стоять, босиком, на ковре с подогревом.

— Двенадцать минут, — говорю я.

— Хватит.

— На что?

Ты смотришь на меня и молчишь. У тебя на шее след от ворота, под подбородком капля пота, и ты не торопишься, у тебя все движения такие, не торопятся, как будто время тебе платит, а не ты ему.

— Ангелина, — говоришь ты. Не «Ангелина Викторовна», как в договоре.

— Что.

— Ты сегодня первый раз сидела в его кресле.

— Откуда ты знаешь?

— Ты села, как в чужое. Осторожно.

— Оно и есть чужое.

— Весь этаж твой. Каждая дверь. Он без тебя дорогу до лифта не найдёт. А ты садишься осторожно.

Я ничего не отвечаю. Потому что это правда, и потому что ты стоишь уже не у стола, а передо мной, и моё лицо на уровне твоей ключицы, ровно как с партнёрами, только совсем не как с партнёрами.

Ты берёшь мою руку. Ту, с царапиной от шестигранника на роутере, которую я заработала на прошлой неделе и заклеила телесным пластырем. Поднимаешь, смотришь на пластырь, проводишь по нему большим пальцем.

— Это я виноват. Надо было самому.

— Я сама умею.

— Знаю. Поэтому и говорю.

Ты наклоняешься и касаешься губами пластыря. Не руки. Пластыря. Это так нелепо и так точно, что у меня перехватывает дыхание, как в лифте, когда он проваливается на этаж.

Я поднимаю лицо. Ты близко. Мне нужно встать на носки, я встаю. Босиком, на тёплом ковре, в чужом кабинете, в двадцать три пятьдесят две.

— Ключ, — шепчу я.

— Восемь минут.

— Валентин Иванович...

— Пусть спросит.

Твоя рука ложится мне на спину, между лопаток, туда, куда я не доставала сама, когда расстёгивала утром молнию. Твои губы в сантиметре от моих. Я чувствую твоё дыхание, запах кофе из нашей кофемашины, и слышу, как внизу, на первом, скрипит стул охранника.

Семь минут.

Я хватаю тебя за ворот футболки.

И больше ничего не считаю.