Ужастик на восемь из десяти

Вайфай у меня в комнате не ловит. Это ты уже слышал. Это по-прежнему правда, и по-прежнему не считается.

Поэтому я у тебя. На твоей кровати, с ноутбуком, в твоём худи, сером, с дыркой на рукаве, которую я расковыряла сама, пока думала о своём бывшем. Бывший, если что, четыре из десяти. Был. Сейчас уже без оценки, его больше нет в моей шкале.

Мама и твой отец уехали на неделю к его сестре. Список правил на холодильнике, пункт первый: никаких гостей. Я его прочитала и сказала вслух: «Я не гость, я родственник». Ты сказал: «Сводный». Я сказала: «Это не считается».

Пятница. Девять вечера. Айс-латте на тумбочке, в ноябре, да, я знаю. Ты заходишь в свою комнату, а я уже тут, с ногами под пледом, ноутбук на коленях, наушники с ушками сняты.

— Это моя кровать.

— Вайфай.

— У тебя есть мобильный интернет.

— Он медленный. Садись, я ужастик включила.

— Я не люблю ужастики.

— Я знаю. Садись.

Плед

Ты сел. На край, как в поезде к незнакомым людям. Я подвинулась, не глядя, и ты подвинулся, тоже не глядя. Плед у меня один, и я его на тебя тоже накинула, потому что в доме холодно, твой отец экономит на отоплении, и это, кстати, три из десяти как стратегия.

Ужастик про дом, в котором что-то стучит. Первая сцена: девушка идёт в подвал. Я сказала:

— Два. Кто ходит в подвал один.

— Ты сейчас сидишь на чужой кровати одна.

— Не одна. С «братиком».

Кавычки я показала пальцами. Ты посмотрел на пальцы, потом на меня, и ничего не сказал. Ты часто ничего не говоришь, и это бесит, потому что мне не на что ставить оценку.

Что-то стукнуло в фильме. Я дёрнулась. Не специально. Плечом в твоё плечо, и так и осталась, потому что отодвигаться было бы признанием, что я дёрнулась.

— Страшно?

— Шесть. Пока шесть.

Ты не отодвинулся тоже.

Комната у тебя скучная, я тебе это говорила. Белые стены, один постер с каким-то гоночным болидом, полка с книгами, которые ты правда читал, я проверяла по закладкам. Пять из десяти как интерьер. Но кровать широкая, подоконник тёплый от батареи, и вайфай ловит так, что макеты грузятся за секунду. Я тут провела за месяц больше вечеров, чем в своей комнате за все три года, что мама с твоим отцом вместе. И каждый вечер говорила себе, что это из-за вайфая.

Худи

На двадцатой минуте в фильме погас свет, и у нас в комнате тоже, потому что ноутбук ушёл в тёмную сцену, и единственное, что светилось, это экран и твоё лицо от экрана. Я смотрела на лицо, а не на фильм. Тебе шло. Семь.

— Ты не смотришь, — сказал ты.

— Я оцениваю.

— Что?

— Всё.

Девушка на экране закричала. Я закричала тоже, тихо, в твоё плечо, уткнувшись, и твоя рука сама легла мне на спину, поверх худи, твоего худи, и так и осталась. Я чувствовала через два слоя ткани, какая она тёплая и как ты ею не шевелишь, потому что боишься, что я отодвинусь.

Я не отодвинулась.

— Это не считается, — сказала я в плечо.

— Что именно?

— Рука.

— Ладно.

Рука осталась. Через минуту она сдвинулась чуть ниже, на поясницу, туда, где худи заканчивается и начинаюсь я. Я перестала смотреть фильм совсем.

В фильме кто-то шёл по коридору с фонариком, и я бы поставила этому коридору четыре, потому что видно, что декорация, но мне было не до коридора. Мне было до того, что твой большой палец двигался. Чуть-чуть, туда-сюда, по полоске кожи между худи и лосинами, как будто ты сам не замечал. Я замечала. Я всё замечаю, я дизайнер, у меня глаз на пиксель.

— Это тоже не считается?

— Это я ещё решаю.

Пауза

Я нажала пробел. Фильм встал на кадре с открытой дверью. В комнате стало тихо так, что слышно, как тает лёд в айс-латте.

Повернулась. Твоё лицо в двадцати сантиметрах, подсвеченное серым. Я видела, как ты глотаешь. Я тоже глотнула. Мы с тобой три года делим одну ванную, и я знаю, какой зубной щёткой ты чистишь зубы, и сколько ты стоишь под душем, и как ты кашляешь по утрам, и никогда не видела тебя так близко.

— Ты в моём худи, — сказал ты.

— Я в своём худи. Я его присвоила. Это восемь из десяти, кстати. Как худи.

— А я?

— Ты без оценки.

— Почему?

— Потому что я тебя ещё не... — я остановилась. Хотела сказать «не распробовала». Это была бы катастрофа. — Не досмотрела.

Ты улыбнулся. Коротко, уголком. У тебя так бывает редко, и я поймала себя на том, что ждала этого три года, сидя в своей комнате без вайфая.

Твоя рука с моей поясницы поднялась к лицу. Убрала прядь, которая всегда лезет, светло-каштановая, непослушная, мама говорит, в отца. Твой палец задержался у моей скулы.

— Алина.

— Не надо по имени. Это серьёзно. Я не хочу серьёзно.

— А как?

— Как ужастик. Страшно и весело. И потом сказать «это не считается».

— Ладно, — сказал ты.

И не убрал палец. А я не убрала лицо. Мы сидели под одним пледом на твоей кровати, и на экране была открытая дверь, и в айс-латте таял лёд, и я вдруг поняла, что уже минуту не поставила ни одной оценки, потому что не могу найти шкалу.

Я наклонилась первая. На сантиметр. Чтобы потом сказать, что это он.

Ты наклонился на остальное.

Между нами остался выдох, твой, с запахом зубной пасты, той же, что у меня, из одной ванной. Я закрыла глаза.

— Это не считается, — прошептала я.

— Считается, — сказал ты.

И я не стала спорить. Это, если честно, первый раз.